Хангаслахденваара

Проза /
Часть 1
МЕРЕЧЕНЬЕ
 
«Там, где я родился, основной цвет был серый,
Солнце было не отличить от луны.
И куда бы я ни шёл – я всегда шёл на Север…»
                        Б.Гребенщиков «Брод»
 
 
«Какой сегодня день недели? Суббота или уже воскресенье? Наверное,  всё же воскресенье… Точно, воскресенье — вчера было субботнее заседание «общества анонимных алкоголиков» у Витьки Архипова. Зря, конечно, туда попёрся, только нажрался опять до беспамятства, но теперь уже поздно жалеть. Да, в принципе,  жалеть не о чем — всё прекрасно».
День и в самом деле начался замечательно.
Саня лежал, вальяжно раскинувшись на диване и заложив руки за голову. Перед ним, у противоположной стены, на экране большого телевизора мелькали кадры музыкального клипа известной группы, но он смотрел не на экран. Между ним и телевизором под музыку весело отплясывали маленькие жизнерадостные чертенята, покрытые пушистой зеленоватой шёрсткой, с забавными изящными рожками на голове. Их танец был настолько завораживающим, движения такими гармоничными, что захватывало дух и не верилось: разве бывают такие волшебные танцы, такие законченные и прекрасные движения?
Черти улыбались ему, как старому доброму другу. Они отплясывали то синхронно, то каждый из них внезапно начинал отбивать что-то своё, и, словно музыкальный инструмент, искусно вёл индивидуальное соло, не мешая при этом другим, а наоборот – вместе  создавая совершенно удивительную сказочную атмосферу, не передаваемую словами. Такое можно лишь видеть и чувствовать.
И Саша лежал и смотрел, любуясь, наслаждаясь и боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не спугнуть этих весёлых и самозабвенно танцующих существ.
«И почему люди болтают про них плохое? – думал он, поковыривая пальцем в носу. – Пляшут вот передо мной, ничего вредного не делают. Смотреть приятно. Молодцы».
Переполненный за ночь мочевой пузырь всё сильнее мешал наслаждаться зрелищем, и Александр, устав терпеть, решил отправиться в туалет. Он осторожно приподнялся и опустил ноги на пол, беспокойно поглядывая на танцоров, но они не обратили никакого внимания на его перемещения, продолжая весёлое утреннее шоу. У Саши отлегло на сердце: жаль было бы прерывать танец, рушить ту праздничную атмосферу, что царила сейчас в комнате и у него в душе. От переполнившего душу восторга он судорожно, с детским всхлипом вздохнул и стал наощупь ногами искать около дивана тапочки.
Слабое попискивание и мягкие, приятно щекочущие прикосновения к ногам заставили его посмотреть вниз.
На полу резвилось несчётное количество маленьких разноцветных мышат. Они приветливо поглядывали на него, подбегая по очереди к голым пяткам и с задорным писком щекоча их передними лапками и хвостиками. Белые, серые, голубые, розовые, зелёные мышата с глазками-бусинками превратили пол комнаты в шевелящийся яркий волшебный ковёр… Необычно и здорово.
А друг Вовка говорил: допьёшься до белой горячки и сдохнешь! С чего тут подыхать – сплошное удовольствие! Черти пляшут — устроили бесплатный концерт, цветные пушистые мышки дружелюбно щекочут пятки… Только как  теперь добраться до туалета, чтобы не раздавить ненароком кого-нибудь из маленьких друзей?
На экране уже шёл новый клип, звучала новая тема: тощие девки с костлявыми попками, в гусарских киверах на головах, что-то дудели в саксофоны и маршировали взад-вперёд. Черти в точности повторяли их движения, причём в их лапках тоже, откуда ни возьмись, появились небольшие блестящие саксофончики. Они затопали по квартире, изгибаясь и оттопыривая свои хвостатые задницы, улыбаясь и с хитрецой поглядывая на Александра.
И, надо признать, у чертей получалось интереснее и увлекательнее, чем у девок в телевизоре.
Мыши продолжали щекотать. Некоторые из них, войдя в раж, начали даже покусывать Сашу за пальцы. Не больно, но внутри зародился страх: если мыши будут продолжать в том же духе, то где гарантия, что им в голову не придёт мысль попробовать его на вкус целиком? А, учитывая количество этих тварей вокруг, шансов остаться недоеденным у Александра не будет. Жуть…
Может, позвонить другу Вовке? Лучше, наверное, позвонить на всякий случай…
Мобильный телефон лежал на столике около дивана, и дотянуться до него не составило труда. Но при этом Саша неожиданно отметил усиление агрессивности со стороны мышей: частота и чувствительность укусов возросла – зверюшки явно негодовали по поводу возможного вторжения в дом посторонних. Приходилось периодически приподнимать то одну, то другую ногу, чтобы хоть ненадолго избавить конечности от проявлений назойливого мышиного внимания.
Поведение чертей тоже изменилось. Улыбки исчезли, ставшие угрюмыми рожи кривились в злобных оскалах. Движения существ теперь если и напоминали танец, то он был сродни боевой пляске вокруг костра малочисленного племени индейцев, планирующих выход на тропу войны. С нарастающим ужасом Саня заметил, что саксофоны в их руках превратились в сверкающие новенькие бензопилы.
Нечистая сила замышляла что-то недоброе...
Вовка долго не брал трубку, и Александр напряжённо слушал гудки, почти заглушаемые громким стуком своего сердца, с волнением ожидая от незваных гостей агрессивных действий.
— Привет. Слушаю тебя, — наконец раздался в трубке сонный Вовкин голос.
— Вова, выручай! Приезжай скорее! – завопил Саша в телефон, и, не давая приятелю вставить хоть слово, выпалил всю информацию разом: — Моя квартира полна пляшущих чертей и цветных мышей, которые меня щекочут и кусают. Сейчас будут резать бензопилами и, наверное, есть. Спасай, дружище!
Товарищ сразу понял, что к чему, занервничал и крикнул в ответ:
— Гружу медикаменты и выезжаю! Продержись минут десять-пятнадцать! Хлопни водочки пятьдесят капель, если есть – должно отпустить немного. Не ссы, Санёк — их нет, они не существуют! Помни об этом!
После этого телефон замолчал, и из звуков в квартире вновь остались лишь музыка из телевизора вперемешку с писком мышей и сиплым дыханием чертенят. Саша стоял, дрожа, зажмурив глаза и боясь сдвинуться с места. Всё его тело в считанные секунды покрылось холодным липким потом в таком количестве, что влага стекала вниз по спине и животу струйками, неприятно холодя кожу, спускаясь по ногам вниз, прямо на шёрстку разноцветных спин.
«Как будто тело через поры слёзы льёт…» — подумалось ему. То ли где-то раньше прочитал это выражение, то ли оно родилось сию минуту в его голове – вспомнить не смог. «Стоило бы записать, чтобы не забыть – авось, потом пригодится для какого-нибудь рассказа об алкоголиках и белых горячках».
 Сердце билось так громко и быстро, как не билось даже на тех давних любительских соревнованиях по биатлону, в которых Саша когда-то принял участие, придя к старту прямо с буйной ночной пирушки. Финишировал тогда аккурат к начавшейся церемонии награждения победителей, публика со смеху валялась.
Внезапно раздался негромкий звук бензопилы – кто-то из рогатых уродцев запустил свою технику.
-А-а-а! – не выдержав напряжения, сдавленным фальцетом запищал хозяин дома и, не обращая внимания на хрустящих под ногами разноцветных мышек, бросился из комнаты. Выскочив в прихожую, он захлопнул за собой дверь и вцепился в ручку, чтобы не дать возможность чертям и мышиному стаду последовать за ним. Из-за закрытой двери слышались шорохи, стуки, какое-то бормотание и шёпот: враг что-то замышлял. Но попыток прорваться следом за Сашей пока не предпринималось, и он прислонил ухо к двери, чтобы лучше разобраться в той смеси звуков, что доносились из комнаты.
«Сата…сата…сата…» — непрерывно повторял зловещий полудетский шёпот на фоне непрекращающегося шуршания мышей снизу. – «сата…сата…»
«…Бред какой-то… Это всего лишь бред…»
И вдруг напротив самого Сашиного уха громкий бас за дверью резко и отчётливо рявкнул:
-Хангаслахденваара!
 Рявкнул так, что несчастный Александр подпрыгнул и едва не отпустил дверную ручку из своих дрожащих рук.
— Пошли все вон! – истерически завизжал он, трясясь так, что даже стоять спокойно уже не получалось – началось какое-то постоянное подпрыгивание. – Я сказал: пошли вон, уроды!
И срывающимся жалобным голосом зачем-то добавил:
— Здесь я ответственный квартиросъёмщик…
За дверью громко захохотали, запищали, заулюлюкали, затопали, заскреблись.
— Хангаслахденваара, мать твою! – снова пробасил тот же голос за дверью, и наступила тишина. Наступила внезапно, будто кто-то всесильный выключил в мире все звуки. Александр даже потряс головой, поковырял пальцем в ухе и тихонько произнёс «у-у», чтобы убедиться, что со слухом у него всё в порядке. Затем опять замер, прислонившись к двери и с тревогой ожидая каких-нибудь новых откровений от неизвестного басовитого крикуна.
         Но ничто не нарушало тишины, даже обычные звуки воскресного дня не доносились с улицы, как будто квартира и её хозяин очутились в совершенно другом измерении – там, где за пределами стен жилой бетонной коробки нет абсолютно ничего – ни улицы, ни машин, ни пешеходов на тротуарах, ни играющих у подъезда детей,- одно лишь Огромное Серое Ничто.
         Паника снова охватила Сашу: он представил, что, возможно, друг Вовка никогда не сможет найти его, потому что в том, реальном мире, квартира сейчас пуста, и в ней никого нет! Некоторое время Володя будет безрезультатно нажимать кнопку звонка, потом, подозревая худшее, вызовет участкового и слесаря ЖЭКа, вместе они вскроют дверь – а там пусто! Он, Александр Иванович Саблин, 38 лет от роду, так и останется в другой, параллельной или чёрт её знает какой реальности, в которой скачут черти, пищат мышата и водится ещё кто-то неизвестный и отвратительный, орущий противным голосом через дверь всякие непонятные слова. И сколько времени удастся продержаться в этой реальности, пока его не распилят бензопилами, не закусают и не защекочут до смерти, или не придумают ещё чего-нибудь забавного для несчастного, затерявшегося в незнакомых мирах писателя – алкоголика?
         Лучше не думать об этом…
         Стараясь подбодрить самого себя, Саша осторожно кашлянул, снова тревожно замер, прислушиваясь, а затем попытался нервно насвистать какой-то неизвестный ему самому бравый мотивчик. Свист получился плохо — больше шипения и слюней, чем свиста — губы от волнения словно одеревенели и не желали собираться «дудочкой». Где же ты, Вова, друг любезный? Поторопись!
         «Что это ещё за Хангаслахденваара?» — неожиданно подумалось Александру. При этом он удивился тому, как длинное и незнакомое слово легко повторилось в уме. Если честно, то «Хангаслахденваара» — не то, что выговорить, а и прочитать с непривычки сложно будет, наверное.
«Что это за слово? — размышлял он. – Похоже на какое-то заклинание. Или на название. Хорошо бы узнать, что оно означает».
— Обязательно узнайте! – вкрадчиво произнёс мягкий голос за его спиной. Сердце ухнуло вниз, Саша от неожиданности задохнулся и едва не получил инфаркт. Ноги стали ватными, и без того высокое артериальное давление подскочило до заоблачных показателей. Инстинктивно повернувшись на голос, он увидел маленького толстого человечка, стоящего в дверном проёме кухни. Толстяк стоял, уперев руки в дверной косяк, и широко расставив ноги.
Хотя выглядел он вполне дружелюбно и не предпринимал никаких попыток нападения, Саша всё же почувствовал, что балансирует на грани обморока от сегодняшних фокусов. Многодневное пьянство само по себе не укрепило здоровье, а после утренних происшествий в голове всё чаще и чаще возникал вопрос: что же случится первым – инфаркт или инсульт?
— Обязательно узнайте всё, что можно про нашу Хангаслахденваару, – повторил толстячок, улыбаясь и покачиваясь в дверном проёме. –  Если удастся узнать, конечно, что-нибудь стоящее…И добро пожаловать!
— Ку…Куда пожаловать…мне? – заикаясь, спросил дрожащий Саша.
— Как куда? На Хангаслахденваару, конечно! Будете у нас, Александр Иванович – милости прошу ко мне в гости! Я всегда рад старым друзьям… Хотя, забегаю вперёд – я ведь для вас пока совершенно незнакомая личность! Что ж, всему своё время. Я подожду, пусть всё идёт своим чередом. Скажу лишь одно: вам непременно стоит заглянуть на Хангаслахденваару. Это поможет найти ответы на многие вопросы. У вас ведь есть вопросы, на которые вы не можете найти ответы? Разумеется, есть – они есть у каждого…
Толстяк, увлёкшись собственной речью, отпустил косяк двери, и шагнул вперёд, на что испуганный хозяин отреагировал отступлением вглубь прихожей. Гость заметил это и, рассмеявшись, попытался успокоить Сашу:
— Ах, да не волнуйтесь вы так, Александр Иванович! Я ведь здесь специально для того, чтобы с вами беды не случилось! А то знаете: черти эти, саксофоны, грызуны всякие, – они ведь до добра не доводят, – вот и пришлось заглянуть на минутку, навести порядок, да и вас, голубчик, заодно успокоить. Вы ведь уже успокоились? Ну, хоть немного?
Неожиданно для себя Саша понял, что действительно успокаивается. Учитывая встряску от нереальности происходящего и недавний животный ужас от событий в комнате, теперь он начал ощущать себя увереннее и с удовлетворением отметил, что способен почти трезво оценивать происходящее и адекватно реагировать на него. Прекращалась дрожь во всём теле, сердце начинало биться ровнее и тише. Но от пережитого Саша почувствовал слабость в ногах и поэтому присел на стул около вешалки.
Теперь он внимательнее разглядел незнакомца, загадочным образом оказавшегося в его квартире в самом начале злосчастного дня: круглое лицо, взъерошенные светлые волосы, заметный живот, свисающий над ремнём брюк. От появления этого человека пока были видны лишь положительные результаты. Например: нечисть, запертая в комнате, не проявляла никаких признаков активности. И Александр почему-то был уверен на все сто, что открой он сейчас дверь – и за ней будет просто его холостяцкая комната, привычная до мелочей, с вечными комочками пыли за диваном и полузасохшим кактусом на окне. И никаких чертей! И никаких мышат!
Позвольте, но если их спугнул толстяк, значит, никакой белой горячкой и не пахло, все они были в комнате на самом деле? Получается, не появись этот парень в нужный момент – ещё неизвестно чем закончилось бы противостояние двух реальностей?
Саша невольно испытал чувство благодарности к незваному гостю.
Впрочем, благодарность была быстро вытеснена подозрительностью, и возник закономерный вопрос:  какого лешего самому этому гражданину здесь нужно? И отчего бы ему тоже не быть продолжением бреда? Второй, менее кошмарной, серией белой горячки, так сказать? Белогорячечным хэппи-ендом?
И  толстячок, конечно, толстячком, но зовут-то его явно не Карлсон…
— Я прошу прощения, — обратился Саша к толстяку, немного волнуясь и робея, — но кто вы? И как сюда попали? Ведь входная дверь…
— Дверь была заперта! – утвердительно затряс головой незнакомец. – Заперта надёжно, никто посторонний не смог бы к вам забраться!
— А вы?..
— Не волнуйтесь, дверь и замок тут абсолютно ни причём, я проник к вам не через дверь! Я попал сюда совершенно иным путём, но об этом позже… Позвольте для начала представиться! – Толстячок неожиданно прыгнул вперёд и поклонился:
— Макар Флинковский, к вашим услугам! И прошу меня простить великодушно за такое раннее и неожиданное для вас, Александр Иванович, вторжение.
Макар смотрел на Сашу так по-детски добро и открыто, что никаких сомнений в правдивости его слов и бескорыстности поступков возникнуть попросту не могло. Такие глаза бывают лишь у тех, кого причислили к лику святых, у обитателей младших групп детского сада или у существ, возникающих перед вами в результате алкогольной интоксикации мозга.
Хозяин квартиры был стреляным воробьём, в жизни ему приходилось встречать разных жуликов, в том числе и весьма изощрённых, которые на первый взгляд казались самыми приличными людьми на свете, поэтому сомнения всё же возникли. И при этом Александру было наплевать: реален Флинковский или нет.
Саша не поверил глазам Макара Флинковского.  
— Спасибо вам, Макар, за визит. Спасибо за приглашение в Хан…гас…лах-ден-ваару, — вот сказал, кажется, правильно… Как я понял, вы прибыли специально для того, чтобы меня пригласить? Как это мило, Макар! Я тронут. Полагаю, миссия не затруднила вас? Нет? Вот и славно. Значит, ваши дела завершены, не смею задерживать, и полагаю, уважаемый, что мой дом вы покинете тем же путём, каким и пришли сюда? — хитро прищурившись, задал он гостю провокационный вопрос. – К чему вам дверь, вы же прекрасно обошлись без неё! Счастливого пути, мсье Макар!
Макар внезапно запечалился, всем своим видом показывая, что подозрительность и негостеприимность хозяина его сильно задели, и грустно ответил:
— Что ж… Ваши сомнения, учитывая необычность ситуации, вполне объяснимы! Собственно, на что я рассчитывал – на то, что вы примете меня с распростёртыми объятиями? Такого незнакомого,  странного и, наверное, чересчур назойливого и развязного? Что пригласите выпить чашку чая и поболтаете со мной о погоде и ваших новых книгах, которых, кстати, что-то давно уже не было? – тут толстый хитрец смахнул несуществующую слезу и украдкой взглянул на Сашу, оценивая его реакцию. —  Конечно же, я покину этот дом точно так же, как и пришёл. И не стану долго утомлять вас своим присутствием, дорогой хозяин. Напоследок скажу: не пытайтесь убежать от необъяснимого, не старайтесь убедить себя, что всё произошедшее сегодня лишь пригрезилось вам. И то, что вы увидите в будущем – тоже не будет галлюцинациями, Александр, не надейтесь! Заглядывайте к нам, на Хангаслахденваару. Приезжайте, когда, наконец, поймёте, что у вас накопилось достаточное количество вопросов, на которые вы и окружающие вас люди не могут дать ответ. А количество вопросов будет расти, уж будьте уверены! До встречи, Александр Иванович!
И расстроенный Макар, пряча от Саши заполненные слезой глаза, повернулся, стремительно шагнул в темноту уборной и громко захлопнул за собой дверь.
Растерянный Саша пару секунд пребывал в оцепенении, затем бросился к туалету и, включив свет, распахнул дверь, за которой только что скрылся Флинковский. Как и предполагалось, внутри никого не было. И напрасно Саша вглядывался в пахнущую плесенью таинственную глубину коммуникационных каналов, шарил рукой за сливным бачком и даже, в каком-то полном отупении, подпрыгнув, дунул в темноту вентиляционной решётки – никаких следов Макара обнаружить не удалось, заботливый толстячок бесследно исчез.
Всё опять закружилось перед глазами у Саши, его закачало из стороны в сторону, мысли бесповоротно спутались и, при выходе из уборной, совершенно помутившись рассудком, он зачем-то крикнул в недра унитаза:
— Не обижайтесь, пожалуйста! И берегите себя там, Макар!
«Хорошо хоть изнутри не закрылся, когда вошёл», — устало подумалось ему.
Измотанный утренними событиями, он сел на пол в прихожей и прислонил разгорячённый лоб к холодной, выложенной декоративными камнями стене.
В таком положении и пребывал до самого приезда Володи. Старый друг и по совместительству врач-терапевт ворвался в квартиру, уложил Сашу на покинутый под напором чертей и мышат диван, измерил давление, сделал укол, поставил капельницу.
 Время тянулось медленно для обоих, Саша и его товарищ молчали. Первый молчал, не зная как начать рассказ о странных событиях (и стоит ли начинать его вообще?), а второй ничего не спрашивал, прекрасно понимая, как врач, физическое и моральное состояние своего друга, ставшего сегодня и пациентом.
Действие препаратов оказывало своё влияние, и Саша, совершенно успокоившись, даже немного вздремнул. Когда он открыл глаза, Володя сидел в кресле, с увлечением вперившись взглядом в какую-то книгу, название которой лежащий на диване Саша издалека прочесть не смог. Друг, не заметив Сашиного пробуждения и с головой уйдя в чтение, вёл себя свободно и непринуждённо: шевелил губами, почёсывался, пару раз хихикнул и, совсем забывшись, стал поковыривать пальцем в носу.
Сашу это развеселило.
— Эй, док! – бодро крикнул он со своего ложа. – Прекращай козявки на мою мебель вешать! А я-то думаю: откуда в квартире сопли засохшие по стенам?
От неожиданности Володя вздрогнул, посмотрел на Александра непонимающим взглядом, находясь ещё в том, книжном мире, и затем медленно, но ярко покраснел.
— Извини, Санёк, — ёрзая в кресле и стыдливо пряча глаза, сказал он. – Пока ты спал, я книжку одну нашёл и решил почитать. Всё равно делать было нечего. Увлёкся, видно. Прости.
— Ладно,  — милостиво махнул рукой Саша. – Тебе можно. Хоть козявки вешай, хоть в угол мочись – я разрешаю!
Вовка поправил очки и удивлённо посмотрел на товарища. Он был весьма серьёзным человеком и не разделял некоторых  понятий своего друга о здоровом юморе.
— Знаешь, — осторожно начал он, — в последнее время мне очень не нравится твой настрой и сильно пошатнувшиеся моральные устои. Ты не задумывался о том, что тебя ждёт через год-полтора, если будешь продолжать в том же духе?
Саша, несмотря на то, что предчувствовал подобный разговор, нервно заёрзал на диване и промямлил, стараясь, чтобы голосок звучал бодро:
— Да успокойся, Володька! Ты же меня знаешь: я хочу – пью, хочу – не пью! Какие проблемы-то? Вынь лучше из меня свои иголки…
— У меня нет никаких проблем, Саша! – грозно ответил товарищ, проигнорировав просьбу об извлечении иглы капельницы из Сашиного тела. – Кроме одной: мой друг спивается! Уверенно причём спивается и деградирует, сука… «Хочу – пью, хочу – не пью!» Ответь мне, был ли случай, когда за последний год ты не хотел пить? Ага, вот именно…И я намерен любыми путями покончить с твоим пристрастием к алкоголю, даже если для этого мне придётся зашить твою глотку суровыми нитками через край! И это не шутка, Саша, – мне не до шуток, — я намерен ни перед чем не останавливаться, так и знай. Шутки кончились.
Вовкины глаза горели, в голосе угрожающе звенел металл, сам он выглядел таким непоколебимым и большим, что Саша поёжился, внезапно озябнув под шерстяным пледом.
Давно уже Александр понимал, что катится, стремительно катится вниз под уклон, бешено, до головокружения, кувыркаясь и теряя  на пути остатки ценного из своей жизни. Сколько раз, просыпаясь утром после очередной попойки, он, страдая физически и морально, давал себе клятву никогда больше не прикасаться к бутылке?  И сколько раз эту клятву нарушал?  
Знал Александр, что подобные взгляды и безалаберное времяпровождение приведут к плачевным результатам, что беда неминуема, но не пытался что-то изменить в жизни. Жил одним днём и не хотел ничего менять. Почему не хотел? – этого он внятно не мог бы объяснить и самому себе, причин было много.
Первое, что приходило в качестве обоснованного ответа — жизнь стала скучна. И отчасти это было правдой: каждое утро Саша знал, чем закончится день, и почти не ошибался в прогнозах. Он угадывал, что скажет кто-то из его знакомых в той или иной ситуации, и становилось тошно от той лёгкости, с которой  угадывалось. Ему надоела, страшно опротивела окружающая его обстановка, город, люди. Конечно, существовала возможность бросить всё и уехать на какой-то срок в другое место, в другой город, деревню — «сменить декорации», как говаривал сам Саша, — но и этого он не хотел, потому что знал, что такие действия – лечение симптомов, а не самой болезни. Правильно, чёрт возьми – произойдёт всего лишь «смена декораций», внутри ничего не поменяется: пустота, бессмысленность и тоска останутся на месте.
И вся эта бесцельная круговерть, ненужная суета и интрижки, романчики и скандальчики, пьянки и похмелье, осточертевшие до спазм в кишечнике лица, заученные наизусть дежурные фразы этих осточертевших лиц – всё будет продолжаться до тех пор, пока вдруг в один непримечательный день само не прекратится по независящей от Александра Ивановича причине. По причине его смерти.
Вероятно, именно поэтому Саше и не хотелось ничего менять в своём жизненном укладе – он торопился умереть. Он страстно желал закончить бесцельный бег по надоевшему кругу, из которого не видел иного выхода, кроме как в Смерть.
В непредсказуемую ПУСТОТУ.
Порой Саша удивлялся, вспоминая те времена, когда под градом пуль, оглохший от близких разрывов мин и ослепший от разъедающей глаза бетонной пыли рухнувшего поблизости здания, он молил Бога сохранить ему жизнь, отвести Смерть и помочь вернуться домой. Вернуться живым и невредимым. Вжимаясь в развороченный снарядами и гусеницами тяжёлой техники асфальт, закостенев от ужаса, он шептал эту молитву и надеялся на чудо.
И чудо произошло. Он вернулся  живым и невредимым, несмотря на то, что большинство людей, попавших вместе с ним в эту кровавую мясорубку, уже не могли похвастать тем же. Он вернулся и спустя какое-то время подзабыл свой страх, забыл слова молитвы, которую, испуганно захлёбываясь, бормотал (или кричал?) в пахнущую отработавшим тротилом и смертным ужасом землю.
Теперь Саша удивлялся, как мог он так страстно желать жить, любить жизнь и цепляться за неё? Каким нужно было быть идиотом, чтобы молить о несчастье и боли? Молить Бога о ниспослании постоянных мучений?
Уж лучше бы снайпер прицельно щёлкнул прямо в голову один раз, наповал, или разбросало бы точным попаданием снаряда рваные куски тела по всему переулку, — окровавленные руки, ноги, голова, задница, -  и наступил бы конец неудачной повести под названием «Житие мое». Всё лучше, чем вот так маяться, не понимая для чего и ради кого…
Такое состояние и мысли не появились внезапно.
После возвращения ОТТУДА жизнь у Саши складывалась вполне нормально и даже почти счастливо. В первое время он заметил в себе удивительную способность радоваться простым и, на первый взгляд, ненужным мелочам — тому, чего раньше вообще не замечал. На душе становилось хорошо и радостно от весёлого лая дворняги у подъезда, от вида голубя, севшего на подоконник, от звучащей из проезжающего автомобиля знакомой песни. Он каждой клеткой своего организма наконец-то осознал смысл стихов Виктора Цоя: «если есть в кармане пачка сигарет, значит – всё не так уж плохо на сегодняшний день» — всё верно, даже пачка сигарет в кармане в то время могла сделать его счастливым.
Он радовался тому, что остался жив. Он радовался окружающему МИРУ, — сразу в двух значениях этого слова, — потому что свежи были воспоминания о том, что окружало его тогда, когда он молился под ураганным огнём, прося чуда. Ему было с чем сравнивать – он видел два мира, существующих параллельно и независимо друг от друга. Они, эти миры, были абсолютно разными во всём – в пейзажах, в запахах, в ощущениях, в эмоциях. Люди в них тоже были разными, как любовь и ненависть, как небо и земля.
Как жизнь и смерть.
Как мир и война.
Александр наслаждался жизнью, удивлялся ей, словно заново родившись на свет.
Вскоре он влюбился. Далее – всё по обычному плану: свадьба, дети, работа, домашние хлопоты. Будни, рутина.
Чаще и чаще он замечал, что начинает действовать в жизни, словно на войне, будто ведя бой с каким-то неведомым противником. Ответственность за семью, за благополучие родных и любимых людей привела в движение, начавшие было ржаветь, инстинкты и навыки. За любое дело, касающееся благополучия семьи, Саша брался как за выполнение боевой задачи,  как будто вопрос стоял – сделать или умереть.
Ловя себя на этом, Саша в первое время улыбался и качал головой: надо же, никак не удаётся избавиться от старых привычек!
Но спустя несколько лет снизошло озарение – это не старые привычки, это новая, казавшаяся счастливой и безмятежной жизнь включает позабытую боевую программу в мозгу! Почему она срабатывает? Значит, как говаривал незабвенный Гамлет, «не всё ладно в Королевстве Датском»?
Не всё. Озарение есть понимание, и Саша с ужасом и болью понял, что он снова оказался брошенным в бой. Он вновь находился под шквальным огнём, пытаясь пробраться к намеченной точке, глотая слёзы и обливаясь потом, напрягая онемевшие от напряжения мышцы.
Всё чаще и чаще, возвращаясь домой, он замечал, что губы его искусаны до крови. Когда он искусал их? Он не помнил. Он помнил лишь, что вкус крови на губах постоянно сопровождал его в те давние дни, когда утром он не мог гарантировать, что будет жив вечером.
На этот раз его грудью прикрылась семья. Они не осознавали того, что сделали, но они это сделали. Это они ненавязчиво обозначили на карте жизни маршрут, это они строго и взволнованно смотрят в глаза, ожидая решений и результатов, это они взвалили на его плечи всю ответственность за своё будущее.
Не хватает денег – найди вторую работу, добейся повышения.
Тесновата квартира? Продай эту, купи новую, побольше. Неужели на выплату разницы ты не сможешь заработать? Ведь ты можешь всё!
Воюй, Сашенька, ты сильный, ты сможешь…
И он воевал, он напрягался до тихого злого воя, до скрежета зубов, до яростного мата, застревающего в обессилевшей глотке. Они очень верили в него, и он не мог обмануть их веру, но нельзя надрываться до бесконечности – ведь он не бог!
Заодно они лишили его всех личных радостей и увлечений. Как избавляют от лишних вещей перед отправкой на разведку: «Попрыгай! Эй, что у тебя там гремит? Увлечения дурацкие? Немедленно все выложить! Получишь после задания. Если вернёшься…»
Чем больше Саша думал обо всём этом, тем сильнее начинал ненавидеть тех, в ком совсем недавно не чаял души. Он становился другим, и сам удивлялся этому. Правда, чем больше проходило времени, тем всё реже и реже он удивлялся – он начинал считать своё новое состояние вполне естественным.
И всё начало рушиться.
Только не думал он тогда, да и не хотел думать, что никто, кроме него, не был виноват в случившемся. На самом деле никто не отдавал приказа действовать именно так, а не иначе. Никто не прокладывал маршрутов на планшете — он сам чертил их в своей голове, сам ставил задачи и продумывал порядок их выполнения.
Он не мог признать свою вину. Он не мог быть виноватым.
Его обманули, его использовали – только такая правда устраивала Александра.
Потому что такая правда была похожа на его привычно знакомую правду о прошлой войне. И она, эта правда была удобна – он уже знал, как она ощущается, как она сидит на нём. Он словно снова надел старую, хорошо подогнанную куртку, которую когда-то носил, а потом почему-то бросил в кладовку и позабыл, завалив всяким хламом. Привычно и удобно. Немного затёрто — придётся постирать-почистить, но на какое-то время сойдёт…
Например, на то время, пока строишь из себя обиженного и обманутого.
Пока он жалел себя, пока наслаждался собственными страданиями, растравляя раны и упиваясь болью, жена и дети покинули его. Просто собрали вещи и ушли. А потом пришло письмо – копия искового заявления к мировому судье с просьбой о разводе. Его поставили в известность о том, что созданное им подразделение скоро прекратит существование, будет расформировано.
Прочитав, он усмехнулся и смял бумагу в кулаке – предатели выстрелили в спину! Но просто так меня теперь не завалить, сука ты дешёвая!
В тот день, вечером, он достал из холодильника едва начатую бутылку водки и выпил её в полном одиночестве. В тот момент ему и не требовался собеседник, Саша не хотел разговаривать, не хотел думать. Он тупо смотрел в телевизор, стоящий перед ним, но происходящее на экране не интересовало – мозг был выключен. Алкоголь перевёл его в «режим ожидания», давая время отдохнуть и оправиться от неприятностей.
Той ночью он спал спокойно и без волнующих сновидений.
Наутро болела голова, но к обеду боль утихла, и Саша понял, что у него появился новый действенный способ глушить вопли воспоминаний и всхлипы совести.
Со временем он научил свою душу переносить боль потерь с относительной лёгкостью. Если представить причину душевных страданий куском радиоактивного материала, разрушающим структуру тканей души, то Александр создал внутри себя свинцовый ящик, в который убирался «источник излучения», прекращая представлять смертельную угрозу. Само по себе воображаемое хранилище весило много, но оно избавляло от боли, а его собственная тупая тяжесть вскоре стала хоть и постоянной, но привычной.
 Избыток появившегося свободного времени позволил ему вновь вернуться ко многим любимым занятиям. В его голове всегда имелось несколько готовых сюжетов, историй, которые следовало занести на бумагу, и Александр, до того относившийся к факту своего сочинительства со снисходительной улыбкой, как к глупому увлечению, теперь взялся за дело серьёзно, со своей обычной напористостью и злостью.
Результаты удивили его самого – первый же написанный и отправленный в один из журналов рассказ был принят и вскоре напечатан. Сидя на кухне, он вертел в руках свежий номер журнала, со своим именем и фамилией на странице, с его детищем – рассказом о человеке, погибшем на войне и воскресшем вновь благодаря любви к нему одной женщины. Сюжетец так себе, но те, кто начинал читать, сразу попадали под воздействие Сашиной энергетики,  талантливо вплетённой автором в простые и понятные для всех слова и фразы. Начинавшие чтение всегда дочитывали до конца.
«Захватывающе!» — говорили читатели, не задумываясь: а что, собственно, их захватило? Один Александр знал ответ на этот вопрос: энергия, сочащаяся  из его произведений и имеющая вполне конкретное имя – Злоба. Он писал о любви, о Любви с большой буквы, и при этом – со Злобой!
Впоследствии на свет появилась большая повесть, и о ней заговорили,  но опять никто не догадался определить форму бьющей через край энергии. А в этой повести правила бал уже не Злость, читателей завораживала Ненависть.
«Жизнь – это война. Каждый из нас —  солдат на этой войне. Моя семья – моё подразделение, мои друзья – мои союзники. Те, кто не с нами – те против нас, с ними можно не считаться ни в чём. Если кто-то попытается помешать мне при выполнении боевой задачи, в достижении цели – будет уничтожен. Для их ликвидации подойдут любые средства, и не стоит стесняться в выборе этих средств, не стоит затруднять себя соблюдением приличий, мучиться угрызениями совести! Главное, чтобы препятствия были устранены. Главное, чтобы твоё подразделение выдвинулось, заняло новые позиции и, по возможности, не понесло потерь.
А как же любовь, говорите вы? Когда говорят о ней, я вспоминаю старую сказку о драконе, повадившемся в деревню и не дающем людям спокойно жить. Он прилетал и требовал от них жертв – самых красивых девушек этого селения. Непонятно, почему именно красивых – ведь он их попросту тупо жрал, этот эстет. Любовь напоминает мне этого дракона – она так же требует пожертвований, она питается ими, она требует самого красивого, что есть в вашей душе, самого прекрасного, хоть и не понятно для чего – ведь всё будет просто сожрано ей и забыто! Любовь мешает жить, мешает строить. Она мешает осуществлять планы. Забудьте о ней, если хотите прожить долгую и счастливую жизнь».
         Главная мысль повести отдавала чем-то до жути знакомым. Кто-то уже высказывал подобное в прошлом и, кажется, это приводило к страшным результатам. Но люди устроены так, что вспоминать любят только хорошее, плохое быстро забывается ими. Большинство знакомых Александра, читавших повесть, полностью разделяли взгляды главного героя. И всем без исключения он был симпатичен за свою веру, решительность, прямоту, способность к самопожертвованию ради близких людей и достижения цели.
Новый герой оказался востребован редакторами и читателями, его появления ждали – вот он и пришёл.
         Восторг и любовь публики, предназначенные придуманному герою, за отсутствием оного с избытком изливались на Сашу. Женщины, которым он, как автор нашумевшей книги, внезапно стал интересен, порой забывались и в интимных обстоятельствах зачастую называли его выдуманным для литературного персонажа именем. Он не поправлял глупых красоток – герой повести по описанию был похож на него внешне, высказывал его сокровенные мысли, совершал поступки, которые он тоже мог бы совершить в том, ненастоящем мире. Александр написал книгу о себе, о своих взглядах на окружающий мир, а потому все рукоплескания поклонников искренне принимал на свой счёт.
Будучи умным человеком, Саша прекрасно понимал, что созданного им человека любят только потому, что он литературный персонаж. В настоящей жизни подобная личность внушала бы отвращение и страх, у такого парня не было бы друзей, окружающие не понимали бы его и, скорее всего, презирали бы и сторонились. Легко любить и восхищаться кем-то или чем-то издалека. При ближайшем рассмотрении всё оказывается намного сложнее и зачастую непригляднее.
Именно поэтому Саша не мог позволить себе быть самим собой.
Он не хотел остаться совсем один. Пока не хотел.
 
— Прости, Володя, — сказал он тихо. – А тебе какая выгода оттого, что я брошу пить? Я ведь уже не маленький мальчик, читать морали и бить ремнём по попе поздно. Вот я тут говорил, что «хочу — пью, хочу – не пью». Это я неправильно говорил. Правильнее сказать так: «пью, потому что хочу». Пью, потому что радостей в жизни, кроме этой, у меня не осталось. Всё какое-то одинаковое стало вокруг, Володька, какое-то безликое, бесцветное. И тоска постоянная достала, житья от неё нет никакого. Поэтому за жизнь я особо не цепляюсь — нет у меня жизни, дружище, и впереди не предвидится. Сможешь ты помочь мне вырваться из этого состояния – тогда зашивай глотку суровыми нитками, я ещё специально пошире рот разину. А если не можешь – тогда не мешай, я сам свою жизнь доживу как-нибудь. Вот тебе весь мой расклад, вот все мои доводы и оправдания.
Володькина решительность пропала куда-то, он смутился, в глазах блеснула жалость.
— Ну… Так ведь тоже нельзя, Санёк, — произнёс он смущённо. – Помрёшь ведь.
Саша усмехнулся:
— Как-никак, а всё же конец, Володя.
— Ну не такой же позорный! Не от водки же!
— А какая разница, дружище? Какая разница от чего и когда умирать? Помнится, где-то прочитал одну хорошую фразу: «человек рождается для того, чтобы умереть, а жизнь – лишь ежедневное откладывание неизбежности»! Если бы я не прочитал этой фразы, то, в конце концов, написал бы её сам! Ты тоже умрёшь когда-нибудь. Только я, вероятно, умру молодым, прожив свою жизнь в удовольствиях, потакая личным желаниям, а ты — в больничной палате немощным, одиноким и никому не нужным стариком — развалиной.
Володя выглядел очень расстроенным, Александру даже на секунду стало совестно за то, что приходится причинять другу боль. Но ничего, сам напросился на этот разговор.
— Знаешь, что я читал, пока ты изволил почивать? – тихо спросил Вовка. – Я читал твою книгу. Ту самую, которую сам ты считаешь неудачной. О погибшем и воскресшем.
— Этот детский лепет? Нашёл что почитать!
— Это не детский лепет, Саня. По-моему, ты написал о том, о чём мечтаешь – об огромной любви. О женщине, которая могла бы полюбить тебя больше всего на свете. Которая могла бы тебя спасти. Ты не писал эту книгу – ты кричал, это не повесть – это крик о помощи. Я прав? Не прячь глаза, вижу, что я прав! А сейчас тебе неловко за свою «слабость», каковой ты считаешь своё желание найти родственную душу. Можешь мне ничего не отвечать, всё понятно. Всё равно не признаешься – ты ведь у нас сильный и сопли не распускаешь. На войне плакать некогда — верно, Сашок?
Какая Вовка проницательная тварь! Заметил-таки. Оно и понятно: кто лучше него знал Сашу, кто ещё ведал, чем Александр живёт-дышит, с кем общается, о чём думает в четырёх стенах своей квартиры с похмелья. Как называется то, что сейчас сделал друг? Использование положения в личных целях? А в личных ли?..
— Ты не злись, Санёк. Я просто хочу всё разложить по полкам, чтобы тебе самому стало понятно: что, почему и как? Ты написал эту повесть после встречи с Шурочкой, и я сделал определённые выводы. Тогда ты на время стал совершенно другим – более добрым, более спокойным. Мирным, я бы сказал. Ты сочинил красивые сказки. «Снег – это пепел отгоревшего лета…Снежинка, коснувшаяся вашего лица, обжигает потому, что в ней хранится частичка июльского солнца» — разве не замечательно? Я обрадовался, я решил, что война закончилась. Ошибся…
Саша уже был не рад, что позвонил Вовке. Уж лучше бы черти распилили бензопилами и побросали куски тела на съедение разноцветным мышам… Изо всех сил старается Вова влезть в душу, покопаться там, растравить затянувшиеся было раны. Растравит, поковыряется и уйдёт домой, к своей жене и ребятишкам, а ты мучайся в одиночестве, корчись от боли. Хорош товарищ, ничего не скажешь!
— И написал ты эту повесть о Шурочке…
— О заднице вонючей я её написал! – заорал Саша, подскочив на диване. – Пристал со своей Шурочкой! Пошла она… Дура недоделанная!
Володька поправил очки, выбрался из кресла и подошёл к окну. Глядя сквозь стекло, которое давно не мешало бы помыть, на крыши припаркованных во дворе машин, он тихо, но уверенно повторил:
— О Шурочке ты её написал. Не ври мне.
Саша вздохнул и ничего не ответил. Володя был прав: даже строчка «Посвящается Александре, единственной и неповторимой» планировалась на первом листе, но впоследствии Саша передумал – больно жирно будет… Награды нужно заслужить.
 
* * *
 
Он познакомился с ней через год после развода. «Наша встреча не была случайной! – любила рассказывать знакомым Шурочка. – Мало кто так знакомится в обычной жизни! Мы познакомились как булгаковские Мастер и Маргарита! Точь-в-точь! Правда, Сашенька?»
Да-да, точь-в-точь. Почти. Она так же шла по улице с букетом цветов, подаренных ей коллегами по работе в честь Дня рождения, который, впрочем, ощущался обычным будним днём. Она была взрослой женщиной и знала, что чудес не бывает, что жизнь – не сказка, но так хотелось верить во что-то необычное, так страстно желалось чуда…
А он посмотрел на неё просто как на красивую женщину. Она почувствовала этот взгляд и её большие серые глаза расширились от удивления. Чему удивилась Шурочка в тот момент? Она не знала, просто предчувствие чего-то хорошего (предчувствие ЧУДА!) заполнило её сердце. Эта сцена была настолько знакомой, что Александр из бездумного озорства захотел доиграть роль до конца – ему всё равно было нечего делать, он никуда не торопился.
Он подошёл к ней.
Незнакомка, как оказалось, тоже читала Булгакова.
— Вам нравятся мои цветы? – с улыбкой спросила она.
Он посмотрел на огромный букет алых роз и ответил:
— Нет. Я больше полевые цветы люблю.
Она звонко рассмеялась и зашвырнула розы в сторону проезжей части, лишив возможности поднять букет и вернуть ей. Да и хрен с ним, с этим букетом! Саша улыбнулся, она взяла его под руку, и они вместе пошли по тротуару, разговаривая о всяких мелочах, словно давние знакомые. Сказать, что «любовь выскочила перед ними внезапно, как выскакивает убийца в тёмном переулке, и поразила их в самое сердце, как поражает молния, как поражает финский нож» – значило бы соврать.
Шурочка очень слабенько сыграла Маргариту, а Мастер из Александра получился вообще никудышный,  так себе — не Мастер, а какая-то пьяная сволочь…

****
 Полностью книгу можно скачать в любом удобном формате:
 www.litres.ru/petr-lavrentev/hangaslahdenvaara/
 www.ozon.ru/context/detail/id/30684495/
 Приобрести в «бумажном» виде: 
 www.ozon.ru/context/detail/id/31053650/

0 комментариев

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.